162. Спрошен был старец одним воином: принимает ли Бог раскаяние? И старец, поучив его многими словами, говорит ему: скажи мне, возлюбленный, если у тебя разорвется плащ, то выбросишь ли его вон? Воин говорит ему: нет! но я зашью его, и опять буду употреблять его. Старец говорит ему: если ты так щадишь свою одежду, то тем паче Бог не пощадит ли Свое творение? И воин, хорошо убедившись в этом, отошел с радостию в свою страну.
Древний Патерик. Глава 10. О рассудительности
ГЕНИАЛЬНОСТЬ не редко пытаются сближать со святостью, как “два таких явления,” которые, по словам одного мыслителя выходят за пределы канонических норм культуры.” Родство между ними основано на том, что гений обыкновенно окрыляется вдохновением, которое еще Платон казвал “божественным”: это есть подлинно дыхание Божества в человеке, которое раздает свои дары каждому, где и насколько хочет. Древние языческие философы, поэты и художники, качиная с Сократа и Фидия, живо чувствовали в себе присутствие какой то иной высшей силы, озарявшей их в минуты творчества. Ненапрасно последний в благоговейном умилении пал ниц пред одним из лучших своих созданий. То же ощущение было присуще и другим высокоодаренным людям новаго времени. “Гений наивен,” говорит Шиллер, “потому, что мысли его божественны.” Подобную же идею развивает и Гете в своом знаменитом письме к Эккерману. “Гений есть дар благодати”; пишет Габриэль Сеайль, “его труд подобен услышанной молитве.” Но никто, быть может, не переживал так глубоко прикосновение небесного огня к своей душе, как Пушкин. Он всегда явственно отличал себя от своей музы, сближая служение поэта с пророческим призванием и называя его ” божественным посланником.” Благоговейный трепет, какой переживал наш великий поэт в микуты вдохновения, невольно передается его читателям, и в этом быть может состоит наиболее яркая печать его истинной гениальности.