88. Авва Пимен говорил: брат спрашивал авву Моисея: как человек может быть мертвым в отношении к ближнему? - Авва говорит ему: если человек не положит в сердце своем, что он уже года три находится во гробе, то не исполнит этого слова.
Древний Патерик. Глава 10. О рассудительности
ЕСЛИ МЫ ЗАХОТИМ ПЕРЕПИСАТЬ раннейшее произведение своего пера, то мы лишь в редких случаях изменим канву своих основных идей, но почти всегда найдем здесь нечто, нуждающееся в исправлении в смысле изложения и стиля.
Это доказывает, что наша мысль никогда не вмещается до конца в приданную ей словесную форму; ей всегда как бы тесно в последней, как в прокрустовом ложе, и наше внутреннее чутье всегда находит что-то не досказанное в наших лучших словах. Вот почему так трудно уложить живую речь в мертвыя буквы, если мы захотим предать ее письмени.
Чем дальше уходит наше внутреннее слово от своих истоков и чем осязательнее выявляется и воплощается вовне, тем более оно грубеет и материализуется, утрачивая известную часть своей духовной энергии, а вместе с ней значителную долю своей яркости и красоты. Наиболее художественной речи, когда мы читаем ее в записи, всегда будет недоставать плоти и крови, того аромата и искры жизни, какими она прежде всего пленяет людей в ее устном произношении. Можно с буквальною точностью воспроизвести все выражения оратора, но нет такого искусства, при помощи котораго мы могли бы записать трепет его вдохновения или сфотографировать те духовные незримые, как бы электрические токи, какие вместе со звуками его голоса вливаются в сердца слушателей и оттуда опять возвращаются к своему первоисточнику, разряжаясь новыми сверкающими искрами его красноречия. Нельзя также с точностью запечатлеть все логические ударения и музыкальный ритм устной речи, служащие не только украшением последней, но и придающие ей полноту и законченность выражения. Чтобы не испытать разочарования от этого несоответствия живого слова с его письменным изложением, мы предпочитаем поразившую нас речь носить, как чудную мелодию, в своем сердце, чем видеть ее обездушенный отблеск в мертвящих буквах. К счастью для нас раз произнесенное в слух мира человеческое слово никогда уже более не умирает, но, как кристаллизировавшаяся часть нашего духа, переходит в вечность.