Patri.ru - Письма и дневники

Не помню, что я ей ответил, но не прошло и пяти дней или немногим больше, как она Слегла в лихорадке. Во время болезни она в какой-то день впала в обморочное состояние и потеряла на короткое время сознание. Мы прибежали, но она скоро пришла в себя, увидела меня и брата, стоявших тут же, и сказала, словно ища что-то: “где я была?” Затем, видя нашу глубокую скорбь, сказала: “Здесь похороните вы мать вашу”. Я молчал, сдерживая слезы. Брат мой что-то сказал, желая ей не такого горького конца; лучше бы ей умереть не в чужой земле, а на родине. Услышав это, она встревожилась от таких его мыслей, устремила на него недовольный взгляд и, переводя глаза на меня, сказала: “посмотри, что он говорит!”, а затем обратилась к обоим: “положите это тело, где придется; не беспокойтесь о нем; прошу об одном: поминайте меня у алтаря Господня, где бы вы ни оказались”. Выразив эту мысль, какими она смогла словами, она умолкла, страдая от усиливавшейся болезни.

Дом — очаг — пенаты. В прекрасной статье С. Франка “Религиозность Пушкина” страница отведена культу у Пушкина домашнего очага, пенатов, уединения.

Оказывается, стихотворение “Пора, мой друг, пора… ” написано на листке, на обороте которого есть запись: “скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню — поля, сад, крестьяне, книги, труды поэтические, семья, любовь, религия, смерть”.

Я говорил это, если и не так и не этими словами, то Ты знаешь, Господи, что в тот день, когда мы беседовали, ничтожен за этой беседой показался нам этот мир со всеми его наслаждениями, и мать сказала мне: “Сын! что до меня, то в этой жизни мне уже всё не в сладость. Я не знаю, что мне здесь еще делать и зачем здесь быть; с мирскими надеждами у меня здесь покончено. Было только одно, почему я хотела еще задержаться в этой жизни: раньше чем умереть, увидеть тебя православным христианином. Господь одарил меня полнее: дал увидеть тебя Его рабом, презревшим земное счастье. Что мне здесь делать?”

24. Еще говорил: нельзя безмолвствовать умом без удаления от тела, и нельзя разрушить этой преграды (духа) без молитвы и молчания.

Древний Патерик. Глава 2. О том, что со всем старанием должно искать безмолвия

Желающим не вотще, а с пользой душевной совершать правильце новоначальных, нужно и должно прежде всего знать и содержать всегда в памяти следующее.

Господь говорит в Евангелии: “Не всяк глаголяй Ми Господи, Господи, внидет в Царствие Небесное, но творяй волю Отца Моего”. Воля же Божия есть исполнение заповедей Божиих; заповеди же Божии суть: не гневаться всуе на ближнего, не судить и не осуждать.

А иначе жизнь наша, какая бы она благочестивая ни была, будет лишь одно лицемерие и фарисейство, по свидетельству Самого Господа, глаголющего: “Лицемере! изми первее бревно из очесе твоего”, то есть прежде позаботься о своих грехах, и о своих страстях, и о своих недостатках душевных, и постарайся прежде уврачевать свои немощи душевные; и тогда из собственного опыта научишься, какое нужно иметь сострадание в отношении душевных недостатков ближнего твоего, наругаемого от общих врагов душевных, которые так много поругались и над тобой и доселе еще ухищряются нагло тебя обольщать и обманывать.

Еще заповеди: любить врагов и молиться за творящих нам напасть; особенно же молиться нужно в то время, когда против кого-либо стужают (досаждают) нам помыслы гнева или памятозлобия, как научает нас святой Авва Дорофей: “Господи! Помози рабу Твоему или рабе Твоей (имя) и за молитвы его или ея мне окаянному”.

Опыт покажет, как сильна краткая эта молитва, если человек не оправдывается. Молиться же за тех, кого мы подозреваем в дурной жизни, — для новоначальных есть явное обольщение.

Также заповедь: аще кто ударит тя в десную твою ланиту, то есть если кто оскорбит тебя или будет порицать за то, в чем ты совершенно не виноват, или в таком случае, где ты старался сделать какое-либо доброе дело ради Бога, — тогда обрати ему и другую ланиту: то есть укори себя, говоря, что достойно тебе попущено это за то, что ты многократно оскорблял и прогневлял грехами твоими Всеблагого и Премилосердого Бога; и потому прими благодарно, хотя терпкое, но действительное врачевство душевное, посланное Промыслом Божиим к очищению твоих грехов и страстей, и особенно к исцелению души твоей от тонкого и многообразного тщеславия, которое делает тщетным всякое доброе дело.

Кроме того, хотящим жить благочестиво нужно воздержание не только в пище и питии, но и воздержание очей, и слуха, и языка, и от неуместного знакомства и обращения…

Таким образом, как я сказал, трезвение и молитва Иисусова взаимно входят в состав друг друга, - крайнее внимание в состав непрестанной молитвы, а молитва опять в состав крайняго в уме трезвения и внимания.

“У всадника развивается чувство свободы и власти” (Л. Браун) — всадник, верховая езда — создали рыцарство и всю рыцарскую культуру. Какие чувства рождает управление автомобилем? Что несут в мир шоферы? Какую новую культуру создает автомобиль!?

Мы говорили: “если в ком умолкнет волнение плоти, умолкнут представления о земле, водах и воздухе, умолкнет и небо, умолкнет и сама душа и выйдет из себя, о себе не думая, умолкнут сны и воображаемые откровения, всякий язык, всякий знак и всё, что проходит и возникает, если наступит полное молчание, - (если слушать, то-они все говорят: “не сами мы себя создали; нас создал Тот, Кто пребывает вечно”) - если они, сказав это, замолкнут, обратив слух к Тому, Кто их создал, и заговорит Он Сам, один - не через них, а прямо от Себя, да услышим слово Его, не из плотских уст, не в голосе ангельском, не в грохоте бури, не в загадках и подобиях, но Его Самого, Которого любим в созданиях Его; да услышим Его Самого - без них, - как сейчас, когда мы вышли из себя и быстрой мыслью прикоснулись к Вечной Мудрости, над всем пребывающей; если такое состояние могло бы продолжиться, а все низшие образы исчезнуть, и она одна восхитила бы, поглотила и погрузила в глубокую радость своего созерцателя - если вечная жизнь такова, какой была эта минута постижения, о котором мы вздыхали, то разве это не то, о чем сказано: “Войди в радость господина Твоего”? когда это будет? не тогда ли, когда “все воскреснем, но не все изменимся”?

Неоконченное письмо к N

… Если в нас есть хотя бы слабое влечение к духовному, то как бы мы ни были погружены в рассеянную и многозаботливую жизнь, с трепетом и надеждою мы ждем наступления великих дней покаяния и каждый раз надеемся ступить на эту таинственную лестницу, возводящую наши сердца к небу.

Вот наступают великие и печальные дни поста, и мы, после исповеди и Причастия, очистившись душой, переживши умиление, слезы, почувствовав в себе новые силы, принимаем решение начать новый образ жизни. Но обычно, в самый же день Св. Причастия, мы срываемся на пустяке, торопимся исправить ошибку, делаем новые промахи все в большем количестве и, наконец, махнув рукой, погружаемся в безболезненную привычную греховность на весь год. Но вот снова близок пост и при одной мысли о нем начинает снова оживать наш “внутренний человек”, возрождается надежда, и мы снова ждем спасительных и благодатных дней поста с волнением и упованием на окончательное и прочное восстановление нашей вялой и грешной души. Но между этими намерениями и истинным покаянием лежит трудно-проходимое пространство множества препятствий. Не буду говорить о препятствиях внешних — обремененности делами, заботами, о тысячах внешних причин — эти препятствия, как бы ни были велики, преодолеваются, если есть в нас какое-нибудь внутреннее горение, жажда очищения и добрая к этому воля.

Важнее трудности внутренние — маловерие, страсти, нечистота — наконец, слепота к своим грехам и “окамененное нечувствие”; особенно эти два последние.

“Видеть свои грехи в их множестве и во всей их гнусности действительно есть дар Божий” (И. Кронштадтский).

“Восчувствовавший свой грех выше того, кто молитвою своею воскрешает мертвых; кто сподобился видеть самого себя, тот выше сподобившихся видеть ангелов” (Св. Исаак Сирии).

И обратно — слепота к своим грехам, невидение их - естественное состояние природного падшего человека. Мы бессознательно утаиваем от себя наши грехи, забываем их, потому что так легче жить. Может быть, сам Господь временно закрывает от нас часть наших грехов, чтобы повергнуть нас в ужас и уныние от ясного созерцания всей бездны нашей нечистоты. Но ведь если нет видения своих грехов, нет и покаяния; а нет покаяния, — нет и спасения. “Дай мне зрети мои прегрешения” — естественный молитвенный вздох каждого из нас, вступающего в великие дни Поста. А для этого нужно не щадить себя, отвергнуться от себя, отречься от греховного своего естества…

“Сладости мира сего”, всякое погружение в слепую телесность губят духовную жизнь. Почему? — теряется трезвенность духа, ясность мысли, контроль над собой, рассеивается внимание, слабеет воля, ослабляется, растрепывается, растекается личность. Аскетизм призывает к отказу от всякой приятности — в пище, одежде, постели, общении с людьми и т.д. Сублимация, переход к высшим ценностям.

Земное счастье — любовь, семья, молодость, здоровье, наслаждение жизнью, природой, — все это “добро есть” — и не надо думать, что христианство сурово осуждает все это.

Плохо только рабство своему счастью, когда оно владеет человеком, и он всецело в него погружен, забывая главное.

И страдания с точки зрения духовного роста ценны не сами по себе, а только по своим результатам; отнимая земное счастье, они, ставя человека лицом к лицу с высшими ценностями, заставляют его открыть глаза на себя и мир, обращают его к Богу.

Отсюда следует, что земное счастье, связанное со всегдашней памятью о Боге, не исключающее напряженности духовной жизни — есть безусловное добро; равно как страдания, если они озлобляют, или принижают человека, не преображая его, не давая благотворной реакции — только сугубое зло.

Это в ответ на очень распространенное убеждение, что Церковь и Евангелие осуждают всякое земное счастье и зовут к страданиям ради них самих.

… Наслаждаюсь здесь тишиной, свободой и, главное, — полным досугом. Положительно, он временами необходим для нормальной жизни души. Наша обычная жизнь, вся сплошь занятая делами и почти ни минуты не оставляющая, чтобы передохнуть и опомниться, серьезно вредит тому подсознательному, что должно созревать в тишине и некоторой видимой бездеятельности.

Упорно мечтаю о своем очаге, и даже в буквальном смысле — о камине, который топится дровами, о своей библиотеке, саде. Конечно, это только “бессмысленные мечтания”, вся жизнь наша и вся история против этого — к сокрушению очагов, к истреблению семейной жизни, к муравейнику и улью.

Фонтан, и на нем статуя Божией Матери в короне. То же у меня в комнатке, дешевая рыночная статуэтка, но я так был ей рад. Мужик поит у источника лошадь; другие мужики и бабы гребут сено. Молчаливая, неспешная жизнь; даже поезд не торопится и перевозит все доброкачественные вещи: бревна, дрова, прессованную солому и сено; и бесовские силы, правящие миром, пересекают этот тихий человеческий мирок только в виде молниями пролетающих автомобилей по узкой полоске шоссе, залитой смрадным гудроном (точно, чтобы отделить мир бесовский и Божий).

… Наперед решаю — по возможности никогда не жить в отелях. Комната гостиницы, даже хорошей, полна вся чужими, вредными для моего душевного мира, флюидами. Какие-то чуждые запахи, постель, на которой спали тысячи людей, умывальник с непременно прилипшим чужим волосом, все это беспокойно, подозрительно, фальшиво. Можно ли нормально жить, отдыхать в такой обстановке! Дом — совсем другое дело, даже самый примитивный и неудобный — здесь все естественно, человечно, доброкачественно.

Живем в старой 250 — 300-летней ферме: низкие потолки с толстыми балками, небольшие окна, камин, крепостные стены. На месте прежнего камина сейчас чугунная печка, но и она, особенно в сырые дни, дает впечатление настоящего дома, уюта, чего-то желанного. Я думаю, настоящее чувство домашнего очага могло быть только у людей, выросших в таких гнездах, в своих домах, с настоящим живым огнем очага, с закопченным потолком. Какое может быть особое тяготение к теперешнему нашему “дому” — квартире, одной из тысяч одинаковых, с центральным отоплением, электричеством, водопроводом вместо колодца или источника, без своих особых свойств, — которую легко переменить на любую другую. Так современная культура убивает чувство дома, родной семьи и пролагает путь к социализму, коммунизму, анархии в душах, так же, как и в быту.