Patri.ru - Письма и дневники

Удерживали меня сущие негодницы и сущая суета - эти старинные подруги мои; они тихонько дергали мою плотяную одежду и бормотали: “Ты бросаешь нас?”. “С этого мгновения мы навеки оставим тебя!”. “С этого мгновения тебе навеки запрещено и то и это!” - “То и это”, - сказал я; а что предлагали они мне на самом деле, что предлагали. Боже мой! От души раба Твоего отврати это милосердием Твоим! Какую грязь предлагали они, какое безобразие! Но я слушал их куда меньше, чем в пол-уха, и они уже не противоречили мне уверенно, не становились поперек дороги, а шептались словно за спиной и тайком пощипывали уходящего, заставляя обернуться. И всё же они задерживали меня; я медлил вырваться, отряхнуться от них и ринуться на зов; властная привычка говорила мне: “Думаешь, ты сможешь обойтись без них?”

Важна молитва всякая, даже невнимательная. Сила и действие слова независимы от психологии говорящего. Если бранное, грязное слово сквернит и ранит душу произносящего и даже слушающего, то святые слова молитв, даже рассеянно повторяемых, тонкими штрихами покрывают нашу память, ум, сердце и производят над нами благую работу, нам неведомую.

Так мучился я и тосковал, осыпая себя упреками, горшими, чем обычно, барахтался и вертелся в моих путах, чтобы целиком оборвать их: они уже слабо держали меня. И все-таки держали. И Ты, Господи, не давал мне передохнуть в тайниках сердца моего: в суровом милосердии Своем бичевал Ты меня двойным бичом страха и стыда, чтобы я опять не отступил, чтобы оборвал эту тонкую и слабую, но еще державшуюся веревку, а то она опять наберет силы и свяжет меня еще крепче. Я говорил сам себе: “Пусть это будет вот сейчас, вот сейчас”, и с этими словами я уже принимал решение, собирался его осуществить и не осуществлял, но и не скатывался в прежнее: я останавливался, не доходя до конца, и переводил дыхание. И опять я делал попытку, подходил чуть ближе, еще ближе, вот-вот был у цели, ухватывал ее - и не был ближе, и не был у цели, и не ухватывал ее: колебался, умереть ли смертью или жить жизнью. В меня крепко вросло худое, а хорошее не было цепко. И чем ближе придвигалось то мгновение, когда я стану другим, тем больший ужас вселяло оно во мне, но я не отступал назад, не отворачивался; я замер на месте.

14. Еще говорил: избегай брани и отсекай страсти, чтобы не возмущался ум твой, и не нарушилось состояние безмолвия.

Древний Патерик. Глава 2. О том, что со всем старанием должно искать безмолвия

…Весьма кстати и вовремя N пожелал узнать свойства той любви, без которой ни раздание всего имения, ни предание тела на сожжение недействительны. Свойства эти изъясняет… апостол… говоря: “любы не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своих си, не раздражается, не мыслит зла (то есть не помнит зла), не радуется о неправде, радуется же о истине: вся любит (то есть все покрывает), всему веру емлет, вся уповает (то есть всегда надеется на все лучшее), вся терпит. Любы николи же отпадает (от Бога и от людей в самых трудных обстоятельствах)”.

Блажен, кто стяжал такую любовь; а мы, немощные, хотя да стремимся к стяжанию свойств и качеств ее самоукорением, смирением и покаянием. Необходимые эти добродетели притупляют горесть и горечь стеснительных обстоятельств, подавая облегчение и соразмерную отраду душе страждущей и, по силе, смиряющейся и кающейся с самоукорением, которое состоит в том, чтобы всегда причиной скорбей и огорчений и стеснительных обстоятельств поставлять грехи свои и гордость.

Видимой гордости в нас как будто незаметно, но обнаружение тонкого самолюбия и честолюбия нередко проявляется в негодовании, раздражительности, в ревности не по разуму, а иногда в некоем завидовании удачам других. Самолюбие и честолюбие, хотя и тонкие, много препятствуют стяжанию той любви, о которой сказано выше. Не зря изрек святой Давид: “виждь смирение мое и труд мой и остави вся гриех моя”.

Первая степень к достижению истинной любви есть искание прощения грехов правильными средствами. А преподобный Лествичник еще смиреннее говорит: “аще и на всю лествицу добродетелей взыдеши, о оставлении согрешений молися”.

Жаждущии идите на воду, говорит Пророк (Ис. 55, 1); жаждущие Бога, ходите в чистоте ума и сердца. Впрочем высоко чрез нее парящему должно обращать взор и на землю своего нищенства. Никого нет выше смиреннаго. Как там, где нет света, все темно и мрачно; так и, когда нет смиренномудрия, все наши тщаливые по Богу труды - суетны и безплодны.

Каким образом телесные состояния могут влиять на дух? Как может случиться, чтобы поклоны, крестное знамение, произнесение святых слов — могли привести в движение нашу душу? Нормально, что мотор приводит в движение колеса; но бывает, что вялый негодный мотор никак не может начать работать, пока не станешь толкать автомобиль и вертеть колеса.

Пусть же не говорят они, видя, как спорят две воли в одном человеке, что в нем борются две враждующие души, происходящие от двух враждующих субстанций и от двух враждующих начал: одна добрая, другая злая. Ибо ты. Праведный Боже, отвергаешь их, уличаешь и опровергаешь указанием на две злых воли: человек, например, обсуждает, погубить ему кого-то мечом или ядом; захватить это чужое поместье или то (захватить оба он не в силах), расточать ему деньги на удовольствия или жадно беречь их, пойти в цирк или в театр, если оба в этот день открыты. Добавлю и третье желание: не обокрасть ли ему, если представится случай, чужой дом; добавлю и четвертое: не совершить ли прелюбодеяние, если и тут открывается возможность. А если все эти желания столкнутся в какой-то малый промежуток времени, причем все одинаково сильные? Невозможно ведь осуществить их одновременно. Они должны будут разорвать душу между этими четырьмя враждующими волями, а то и между большим числом их: желательно ведь многое. Они, однако, не говорят о такой же множественности разных субстанций.

То же и с хорошими желаниями. Я спрашиваю у них: хорошо ли наслаждаться чтением апостола, хорошо ли наслаждаться чистой мелодией псалма, хорошо ли толковать Евангелие? Они на каждый вопрос ответят: “Хорошо” Что же? Если всё это доставляет мне одновременно одинаковое наслаждение, значит ли это, что человеческое сердце распирают разные воли при обсуждении, за что скорее взяться? Все они хороши и, однако, спорят между собой, пока не будет выбрано одно, на чем радостно успокоится твоя целостная воля, делившаяся раньше между многими желаниями. И так как вечность сулит радость на Небесах, а наслаждение временными благами удерживает при земле, то одна и та же душа не целостной волей желает того или другого. Потому и разрывается она в тяжкой скорби: истина понуждает к одному; привычка принуждает к другому.

Очень часто несчастье кажется нам громадным, потому что мы увеличиваем его совершенно необязательными элементами: ожидание несчастья, подготовительные моменты, резонанс в сердцах близких, промежутки между моментами действительных страданий, в которые страдаем по инерции, воспоминание о только что прошедшей боли. Если, по-православному, жить полнотой каждого момента жизни, то несчастье будет этим сильно обезврежено, если не преодолено совсем.