Patri.ru - Письма и дневники

В самом деле, когда я слышу, что вопросы бывают трех видов: существует ли такой-то предмет? что он собой представляет? каковы его качества? то я получаю образы звуков, из которых составлены эти слова, и знаю, что эти звуки прошуршат в воздухе и исчезнут. Мысли же, которые обозначаются этими звуками, я не мог воспринять ни одним своим телесным чувством и нигде не мог увидеть, кроме как в своем уме; в памяти я спрятал не образы этих мыслей, а сами мысли. Откуда они вошли в меня? пусть объяснит, кто может. Я обхожу все двери моей плоти и не нахожу, через какую они могли проникнуть. Глаза говорят: “если у них есть цвет, то возвестили о них мы”. Уши говорят: “если они звучат, то о них доложили мы”. Ноздри говорят: “если они пахнут, то они прошли через нас”. Чувство вкуса говорит: “если у них нет вкуса, то нечего меня и спрашивать”. Осязание говорит: “если они бестелесны, то нельзя их ощупать, а если нельзя ощупать, то не могу я о них и доложить”. Откуда же и каким путем вошли они и память мою? не знаю. Я усвоил эти сведения, доверяясь не чужомугразуму, но, проверив собственным, признал правильными и отдал ему как бы на хранение, чтобы взять по желанию. Они, следовательно, были там и до того, как я их усвоил, но в памяти моей их не было. Где же были они и почему, когда мне о них заговорили, я их узнал и сказал: “это так, это правильно”? Единственное объяснение: они уже были в моей памяти, но были словно запрятаны и засунуты в самых отдаленных ее пещерах, так что, пожалуй, я и не смог бы о них подумать, если бы кто-то не побудил меня их откопать.

В притче о блудном сыне мы имеем пространную повесть о путях человеческой души, отпадшей от Отчего дома, спустившейся до дна и снова поднявшейся через покаяние. В этой повести что ни слово, ни образ, то материал для долгих размышлений: и отделение от Отца как начало греха, и уход в дальнюю страну, и расточение своих богатств, и все дальнейшие образы притчи. Остановимся на главном моменте притчи — рассмотрим, как началось восхождение грешника из бездны греха, как совершилось это чудо?

Блудный сын, выделив себе свое, потерял все в этом мире — он лишился всех радостей жизни, потерял родину, поддержку семьи, не имел куска хлеба, был совершенно одинок — все пути в этом мире были для него закрыты. “Скорбь и теснота всякой души делающей злое”. Но тут-то и совершается божественное чудо: в самой тесноте — освобождение, в самой скорби — спасение. И среди нас есть люди, дошедшие до предела скорби. Им кажется, что гибель вокруг них — пусть они утешатся. Когда человек доходит до такого положения, когда ему закрыты все пути в горизонтальной плоскости, ему открывается дорога вверх! И вода, стиснутая со всех сторон, подымается вверх, и душа, сжатая, сдавленная, стесненная скорбью, поднимается к небу. Благо нам, если мы сами, вовремя внутренне освобождаемся от широких путей мира сего, если ни удобства жизни, ни богатство, ни удача не заполняют нашего сердца и не отвлекают от самого главного.

В противном случае Господь во гневе своем сокрушает наших идолов — комфорт, карьеру, здоровье, семью, чтобы мы поняли наконец, что есть Единый Бог, которому надо кланяться.

Но, скажут, — разве мы не видим, что часто страдания не обращают душу человека к Богу, что они бесплодно раздавливают его и являются таким образом бессмысленными.

Обратимся к грешному из притчи — почему страдания были спасительны? Почему он, “войдя в себя”, нашел путь спасения? — Потому что он вспомнил Дом Отца, потому что он твердо знал, что есть этот дом, потому что он любил его, потому что, оставив язык образов, грешник этот верил в Бога.

Вот что спасает нас в страданиях, вот что открывает нам врата Небесного Чертога — единственные врата, в которые стоит стучаться.

Не только это содержит в себе огромное вместилище моей памяти. Там находятся все сведения, полученные при изучении свободных наук, и еще не забытые; они словно засунуты куда-то внутрь, в какое-то место, которое не является местом: я несу в себе не образы их, а сами предметы. Все мои знания о грамматике, о диалектике, о разных видах вопросов живут в моей памяти, причем ею удержан не образ предмета, оставшегося вне меня, а самый предмет. Это не отзвучало и не исчезло, как голос, оставивший в ушах свой след и будто вновь звучащий, хотя он и не звучит; как запах, который, проносясь и тая в воздухе, действует на обоняние и передает памяти свой образ, который мы восстанавливаем и в воспоминании; как пища, которая, конечно, в желудке теряет свой вкус, но в памяти остается вкусной; как вообще нечто, что ощущается на ощупь и что представляется памяти, находясь даже вдали от нас. Не самые эти явления впускает к себе память, а только с изумительной быстротой овладевает их образами, раскладывает по удивительным кладовкам, а воспоминание удивительным образом их вынимает.

33. Брат спросил старца: что такое безмолвие, и какая от него польза? Старец отвечал ему: безмолвие состоит в том, чтобы пребывать в келье в Богомыслии и страхе Божием, чтобы удаляться от памятозлобия и высокоумия. Такое безмолвие есть мать всех добродетелей, и охраняет монаха от разженных стрел врага, не допуская его уязвляться ими.

О безмолвие, преспеяние монашествующих! О безмолвие, лестница небесная! О безмолвие, путь к царству небесному! О безмолвие, мать сокрушения! О безмолвие, подательница покаяния! О безмолвие, зеркало грехов, показывающее человеку его преступления! О безмолвие, не удерживающее слезы и воздыхания! О безмолвие, просвещающее душу! О безмолвие, родительница кротости! О безмолвие, сожительница смирению! О безмолвие, ведущее человека к мирному состоянию! О безмолвие, собеседница Ангелов! О безмолвие, светоподательница разуму! О безмолвие, сопряженное со страхом Божиим, испытательница помыслов и соспешница разсуждению! О безмолвие, родительница всякого блага, утверждение поста, обуздание языка, преграда невоздержанию! О безмолвие, досуг для молитвы, досуг для чтения! О безмолвие, укрощение помыслов и тихое пристанище! О безмолвие, боящееся Бога, оружие вступающих в подвиг, соделывающее решимость (их) нераскаянною, и сохраняющее невозмутимыми желающих пребывать в своих кельях! О безмолвие, иго благое и бремя легкое, успокаивающее и носящее понесшего тебя! О безмолвие, ясность души и сердца! О безмолвие, заботящееся только о самом себе, и беседующее со Христом, постоянно имеющее пред глазами смерть! О безмолвие, узда для глаз, слуха и языка! О безмолвие, каждый день и ночь ожидающее Христа, сохраняющее светильник некгасаемым, стремящееся к Нему и непрестанно воспевающее так: готово сердце мое, боже, готово сердце мое (Псал. 56, 8)! О безмолвие, истребительница гордости, и вместо смеха производящее плач в стяжавшем тебя! О безмолвие, враждебница безстыдства и ненавичтница многоречия, всегда принимающая (странника) Христа! О безмолвие, мать благоговения! О безмолвие, пленение страстей! О безмолвие, страна Христова, изобилующая благими плодами! Ей, брат! стяжи безмолвие, памятуя о смерти!

Древний Патерик. Глава 2. О том, что со всем старанием должно искать безмолвия

Поговеть можно бы съездить в Лавру; да кажется, нет надобности. Можно и в Москве поговеть и исповедаться <...> так будет проще. Впрочем, посмотри сама, а по-моему, все равно. Кому ни исповедуй, только исповедуй искренне, — что после последней исповеди найдется тяжелого или легкого на совести. Если что вспомнится из прежней жизни неисповеданное по забвению, и это должно исповедать.

Должно болезненно пещись о сохранении того, что драгоценно; драгоценно же для нас по истине лишь то, что сохраняет нас от всякаго зла, как чувственнаго, так и мысленнаго. Это есть хранение ума с призыванием Иисуса Христа, - то, чтобы всегда смотреть во глубину сердца и непрестанно безмолвствовать мыслию - даже, скажу так, и от помыслов, кажущихся десными, и стараться быть пусту от всяких вообще помыслов, дабы не утаились под ними тати. Но, хотя и болезнуем мы, с терпением пребывая в сердце, впрочем утешение близко.

“Я глубоко верующий” — общее место всех самомнящих, ограниченных и мало верующих людей. Апостолы, видя Христа, осязая Его, просили: “умножь в нас веру”; в Евангелии точно указаны признаки глубоко верующих: “уверовавших будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов, … возложат руки на больных, и они будут здоровы”. Марк 17; “… ничего не будет невозможного для вас”. Мф. 17; “… чего ни попросите с верою, дастся вам”. — Похоже ли это на нас — холодных, беспомощных и немощных духовно?

Велика она, эта сила памяти, Господи, слишком велика! Это святилище величины беспредельной. Кто исследует его глубины! И, однако, это сила моего ума, она свойственна моей природе, но я сам не могу полностью вместить себя. Ум тесен, чтобы овладеть собой же. Где же находится то свое, чего он не вмещает? Ужели вне его, а не в нем самом? Каким же образом он не вмещает этого? Великое изумление всё это вызывает во мне, оцепенение охватывает меня.

И люди идут дивиться горным высотам, морским валам, речным просторам, океану, объемлющему землю, круговращению звезд, - а себя самих оставляют в стороне! Их не удивляет, что, говоря обо всем этом, я не вижу этого перед собой, но я не мог бы об этом говорить, если бы не видел в себе, в памяти своей, и гор, и волн, и рек, и звезд (это я видел наяву), и океана, о котором слышал, во всей огромности их, словно я вижу их въявь перед собой. И, однако, не их поглотил я, глядя на них своими глазами; не они сами во мне, а только образы их, и я знаю, что и каким телесным чувством запечатлено во мне.

В молитвах утренних и вечерних — “помилуй мя”… очисти мя… отверзу уста моя… и т.д. “Я” перед Богом.

В молитве евангельской: “отче наш… хлеб наш… остави нам, вселился в ны, “Святый Боже, помилуй нас”. Два самочувствия — личное (в молитвах пустынников) и церковное.

Всё это происходит во мне, в огромных палатах моей памяти. Там в моем распоряжении небо, земля, море и всё, что я смог воспринять чувством, - всё, кроме мной забытого. Там встречаюсь я и сам с собой и вспоминаю, что я делал, когда, где и что чувствовал в то время, как это делал. Там находится всё, что я помню из проверенного собственным опытом и принятого на веру от других. Пользуясь этим же богатством, я создаю по сходству с тем, что проверено моим опытом, и с тем, чему я поверил на основании чужого опыта, то одни, то другие образы; я вплетаю их в прошлое; из них тку ткань будущего: поступки, события, надежды - всё это я вновь и вновь обдумываю как настоящее. “Я сделаю то-то и то-то”, - говорю я себе в уме моем, этом огромном вместилище, полном стольких великих образов, - за этим следует вывод: “О если бы случилось то и то-то!”. “Да отвратит Господь то-то и то-то”, - говорю себе, и когда говорю, тут же предстают передо мной образы всего, о чем говорю, извлеченные из той же сокровищницы памяти. Не будь их там, я не мог бы вообще ничего сказать.