Patri.ru - Письма и дневники

И я не знал настоящей внутренней правды, которая судит не по обычаю, а по справедливейшему закону всемогущего Бога, определившему для отдельных стран и времен нравы и обычаи, соответствующие этим временам и странам, хотя сама она всегда во всяком месте и во всякое время одна и та же. По ней праведны и Авраам, и Исаак, и Иаков, и Моисей, и Давид, и все те, кого восхвалили уста Господни. Неправедны они по суду людей непонимающих, судящих от сегодняшнего дня и меряющих нравственность всего человечества мерилом собственной нравственности. Так, человек, незнакомый с тем, куда какие доспехи надевать, захотел бы прикрыть голову поножами и обуться в шлем, а потом стал бы роптать на их непригодность; другой возмутился бы тем, что в послеполуденные часы, объявленные праздником, ему не разрешается выставлять товар на продажу, когда утром это было разрешено; третий, увидя, что в одном доме какой-то раб возится с предметами, дотронуться до которых не дозволено виночерпию, а за хлевом делается то, что запрещено перед столом, пришел бы в негодование, почему всем и повсюду не дозволено одно и то же, хотя тут и одно жилье и одна рабская семья. Таковы и те люди, которые возмущаются, услышав, что в тот век праведникам разрешалось то, что в этом праведному не разрешено. Одним Бог заповедал одно, другим - другое, в соответствии с условиями времени, но и те и другие служили одной и той же правде: так, доспехи подходят тому же самому человеку, одни для одной части тела, другие для другой; в течение того ж самого дня одним и тем же делом сейчас можно заниматься а через час уже нельзя; в той же самой усадьбе в одном углу разрешено н приказано делать то, что в другом справедливо запрещено и подлежит наказанию. Значит, правда бывает разной и меняется? Нет, но время, которым она управляет, протекает разно: это ведь время. Люди, при своей кратковременной земной жизни, не в состоянии согласовать условий жизни прежних веков и других народов, условий им неизвестных, с тем, что им известно; когда дело касается одного человека, одного дня или дома, то тут они легко могут усмотреть, что подходит для какой части тела, для какого часа, для какого отделения или лица: там они оскорблены, тут согласны.

Бог не принуждает и не насилует нас. Вера есть акт свободной избирающей любви.

Но, скажем мы, Господь давал Фоме свидетельства Своего бытия. Для грешных душ и это не помощь — можно видеть и не верить, как фарисеи. И мы имеем чудеса, совершенные в наше время: чудесные исцеления, семейные чудеса, случаи из нашей жизни, которые иначе, как чудо, истолковать нельзя. Помоги же нам. Господь, воспоминаниями о бесчисленных проявлениях любви Бога к нам, утердиться в вере, от которой сила, радость и мир.

Я не знал другого - того, что есть воистину, и меня словно толкало считать остроумием поддакиванье глупым обманщикам, когда они спрашивали меня, откуда зло, ограничен ли Бог телесной формой и есть ли у Него волосы и ногти, можно ли считать праведными тех, которые имели одновременно по нескольку жен, убивали людей и приносили в жертву животных. В своем невежестве я приходил от таких вопросов в замешательство и, уходя от истины, воображал, что иду прямо к ней. Я не знал еще тогда, что зло есть не что иное, как умаление добра, доходящего до полного своего исчезновения. Что мог я тут увидеть, если глаза мои не видели ничего дальше тела, а душа дальше призраков? Я не знал тогда, что Бог есть Дух, у Которого нет членов, простирающихся в длину и в ширину, и нет величины: всякая величина в части своей меньше себя, целой, а если она бесконечна, то в некоторой части своей, ограниченной определенным пространством, она меньше бесконечности и не является всюду целой, как Дух, как Бог. А что в нас есть, что делает нас подобными Богу, и почему в Писании про нас верно сказано: “по образу Божию”, это было мне совершенно неизвестно.

N полечить медицинскими средствами можно. Только это едва ли поможет. Потому что здесь духовные причины. Первая, что он принял неправую сторону матери, а потому неправильно смущался. И думаю, что он за это подвергся наказанию. А может быть, есть еще одна или две причины духовные…

И потому для него всего лучше чистосердечная исповедь и вразумление духовное. Скорбные искушения во всяком случае полезны…

Не сильнее мы Сампсона, не премудрее Соломона, не разумнее Давида блаженнаго, не паче Петра верховнаго любим мы Бога. Да не надеемся же на самих себя; ибо Писание говорит, что надеющийся на себя самого падет падением ужасным.

Гимн 7 св. Симеона новаго Богослова я читал. Там описана высшая духовная созерцательная степень, которая дается человеку по благодати Божией, по очищению сердца от страстей; и для твоего ограниченного умишки они непонятны. Св. Отцы пишут: “если кто не очистил свое сердце от страстей и стремился к созерцанию, таковых постигает гнев божий”. Не советую тебе читать гимны св. Отца, ибо не полезно тебе: читай книги о деятельной жизни, и очищай свое сердце от страстей, когда очистится сердце от страстей, тогда будет понятна и созерцательная степень.

При чтении гимнов св. Отца ты удивляешься, “как возможно было изведать и написать неизъяснимое?” Когда человек, по божьей благодати, озарится свыше единением с Господом, тогда Господь открывает человеку свои божественные тайны, и плотскому нашему умишку непостижимо: будем читать, а в сущности не можем понять. Ты советуешь мне беречь этот гимн в сердце своем как некую тайну. Кончено, я недостоин такой высокой степени созерцания опытом в чувстве сердца, все же при чтении Добротолюбии в 5 томах, понимаю эту степень насколько может вместить мой ограниченный ум, ибо в них это хорошо объяснено, только в другом порядке, чем в гимнах преп. Симеона.

Не так давно я прочел книгу, перевод с греческого Каллиста Катафилиота, о божественном единении и созерцательной жизни. Во всей книге только и говорится о созерцании и единении с Богом подобно гимнам преп. Симеона.

От радостных картин евангельской веры, обращаясь к себе, мы испытываем смущение. Мы не только не двигаем горами, но мы не имеем и того спокойствия, устойчивости, радости, которые дает вера; уныние, страх, смятение сердца — наши обычные состояния. И в отчаянии мы часто просим дать хоть какие-нибудь доказательства, ничтожный знак присутствия Божия около нас, — хоть намек на благое Его промышление о нас. Но ожидание доказательств бытия Божия есть отказ от подвига веры.

Где же был Ты тогда для меня и далеко ли? Я скитался вдали от Тебя, и меня отогнали даже от стручков, которыми я кормил свиней. Насколько басни грамматиков и поэтов лучше, чем эти западни. Поэма в стихах о летящей Медее принесет, конечно, больше пользы, чем рассказ о пяти элементах, по-разному раскрашенных в виду пяти “пещер мрака”, которые вообще не существуют, но которые губят уверовавшего. Стихи и поэмы я отношу к настоящей пище. Если я декламировал стихи о летящей Медее, то я никого не уверяла истинности самого события; если я слушал такие стихи, я им не верил, а тому я поверил. Горе, горе, по каким ступеням свели меня в бездну адову, потому что, томясь по-истине и не находя без нее покоя, я искал Тебя, Боже мой (Тебе исповедываюсь, сжалившемуся надо мной еще тогда, когда я и не думал исповедываться), я искал Тебя, руководствуясь не разумом, которым Ты захотел отличить меня от зверей, а руководствуясь телесными чувствами. Ты же был во мне глубже глубин моих и выше вершин моих. Я натолкнулся на ту дерзкую и безрассудную женщину из Соломоновой загадки, которая сидела в дверях на кресле и говорила: “спокойно ешьте утаенный хлеб и пейте краденую вкусную воду”. Она соблазнила меня, видя, что я живу во вне, завися от своего плотского зрения, и пережевываю пищу, которую она давала мне глотать.

Иудеи не поверили, несмотря на то, что имели свидетельства самого Христа, Предтечи, самих дел Христовых, свидетельство св. Писания, — наконец, голос с неба — свидетельство Отца. Не поверили, потому что “не имели любви к Богу”. Вот секрет всякого неверия: если нет любви к Богу, то ни прямой голос с неба (”галлюцинация”), ни внутреннее озарение (”психоз, мания”). ни свидетельства самые достоверные ничего не сделают. И обратно, если есть любовь к Богу, если знаешь, что в Нем твоя истинная жизнь, то не нужны никакие доказательства, т.к. сама эта любовь есть доказательство. Если против этого будет вся философия, законы логики и самоочевидность, — я все же предпочту остаться с моей любовью, против логики, против очевидности. Вера не есть очевидность, она есть выбор: вот перед тобой жизнь и смерть, проклятие или благословение, — “избери жизнь, чтобы жил ты и потомство твое”.

“Любовь, - говорил старец словами апостола, - все прощает, долготерпит, не осуждает, ничего чужого не желает, не завидует.
Любовь покрывает все. И если кто делает ближним добро по влечению сердца, а не движимый только долгом, такому диавол мешать не может, а где только по долгу, там он все-таки старается помешать и тем и другим”.
Любовь, конечно, выше всего. Если ты находишь, что в тебе нет любви, а желаешь ее иметь, то делай дела любви, хотя сначала и без любви. Господь увидит твое желание и старание и вложит в сердце твое истинную любовь. А главное, когда заметишь, что погрешил против любви, сейчас же исповедуй это старцу. Это может быть иногда от дурного сердца, а иногда от врага. Сама ты не можешь этого разобрать; а когда исповедуешь, враг и отойдет.
Кто имеет дурное сердце, не должен отчаиваться, потому что с помощью Божией человек может исправить свое сердце. Нужно только внимательно следить за собою и не упускать случая быть полезным ближним, часто открываться старцу и творить посильную милостыню. Этого, конечно, нельзя сделать вдруг, но Господь долготерпит. Он тогда только прекращает жизнь человека, когда видит его готовым к переходу в вечность или же не видит никакой надежды на его исправление.
Трудящемуся Бог посылает милость, а любящему утешение.
“Любить надо, - говорил еще старец, - а привязываться не надо. Заповедь повелевает чтить родителей и даже награду назначает за это. Но если ты, говорит Тот же Господь, любишь отца и мать больше Меня, то недостоин быть моим учеником. Значит, только пристрастие не дозволяется, а не любовь”.
Одна особа спросила старца: “Мне непонятно, батюшка, как это вы не только не гневаетесь на тех, кто о вас нехорошо говорит, но и продолжаете любить их”. Старец много этому смеялся и сказал: “У тебя был маленький сын. Сердилась ли на него, если он что не так делал и говорил? Не старалась ли ты, напротив, как-нибудь покрывать его недостатки?” Еще по сему же вопросу говаривал и так: “Кто нас корит, тот нам дарит, а кто нас хвалит, тот у нас крадет”.