“СЛАВЕН МИР БОЖИЙ ВОКРУГ НАС — пишет Лонгфелло, — но еще более славен мир Божий в нас самих.” Его можно видеть однако только очищенным умом и умиротворенным, благодатным сердцем. Тот, кто обладает таким зрением, по слову Исаака Сирина “и видением души своей увеселяется, и удивляется красоте своей, которая во сто крат светлее светлости солнечной.
Это — Иерусалим и Царство Божие, сокровенное внутри нас, по слову Господа.”
ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА ТАК КОРОТКА сравнительно с вечными запросами его духа, что каждый, умирая, готов воскликнуть: вкушая вкусих мало меда и се аз умираю (I Цар. 14:43).
Один из греческих мудрецов, Фемистокл, прожил до 107 лет. Почувствовав приближение смерти, он, по словам Иеронима, сказал, “что ему жаль разстаться с жизнью в то время когда он только что начал быть умным.”
МЫ ЖИВЕМ В ВЕК ПОДДЕЛОК. Они преследуют нас всюду. Пред нами постоянно выявляют себя не только фальшивая красота, неискренния речи, лицемерные поступки, но и поддельные авторы — это подлинное знамение наших дней. Они не стыдятся ставить свои имена под чужими произведениями, чтобы только стяжать себе таким образом литературное имя.
ВСЯ ФИЛОСОФИЯ НИКОЛАЯ КУЗАНСКОГО основана на учении о “мудром неведении,” которое приводит к “сверхрациональному” познанию подлинной реальности — вообще прежде всего абсолютной реальности — Бога. К сожалению, теперешним людям не достает “даже мудрости на то, как говорит Св. Григорий Богослов, чтобы сознать свое невежество.”
ЛЕОНТЬЕВ, ЭТОТ АРИСТОКРАТ ДУХА по преимуществу, горячо восставал против демократизации или “смесительного упрощения” общества, видя в этом признак упадка и разложения культуры. Ту же мысль развивает и Густав ле Бон в своей книге “Научныя основы философии истории.” “Упадок народа, — пишет он — сказывается в возвращении к формам коллективизма. Цивилизация идет на убыль, когда личность опять пускают “пастись в стадо.”
“НЕ БУДЬ СТРОГИМ СУДЬЕЮ ТЕХ, которые словами учат о великих добродетелях, когда видишь, что сами они к благому деянию ленивы; ибо недостаток дела часто восполняется пользою оного учения. Мы не все стяжали все в равной мере; некоторые имеют превосходство более в слове, чем в деле, а у других, напротив, дело сильнее слова” (Леств. гл. 26).
В этих разсуждениях Св. Иоанна Лествичника заключается некоторое утешение для служителей слова, если они не исполняют сами всего того, к чему призывают других. Учительство само по себе вменяется им в заслугу. Подвизаясь ради братий своих и ближних своих, чтобы указать им правильный путь жизни, они, в силу тесной связи людей между собою, возмещают тем недостаток собственной добродетели.
Эта мысль, конечно, не может поколебать вечного слова Вечного Учителя: кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царствии Небесном (Мат ф . 5:19).
Люди, у которых дело сопутствует слову, навсегда останутся лучшими наставниками человечества.
КАЖДОЕ ДЕРЕВО ПОЗНАЕТЕЯ ПО ЕГО ПЛОДАМ. Светские люди, посещающие наши лучшие общежительные монастыри, нередко с изумлением останавливаются пред высоким благоустройством не только их внутренней, чисто духовной, но и внешней культурной жизни. Как обяснить, спрашивают они, что удаленные от мира иноки так легко усвояют завоевания современной техники и культуры вообще? Откуда родятся таланты в пустыне? Где почерпают свою мудрость и утонченный вкус те, которых образование часто не возвышается над уровнем простой грамотности? Ответ на эти вопросы заключается в самой природе истинной монашеской жизни. Постоянное самоуглубление изощряет душевныя способности инока; молитва очищает и проясняет его мысли, приводит в гармонию его разум, чувства и волю и открьвает в нем источники творчества, присущаго каждому человеку. Вера, для которой все возможно, усугубляет его естественные дарования. Смирение убивает самодовольство, служащее всегда источником умственнаго и нравственнаго застоя, и заставляет неустанно стремиться вперед. Послушание превращает труд в нравственный подвиг, что делает его особенно производительным. Отсутствие борьбы за личное существование и всякой личной собственности заставляет думать всех только об умножении общей сокровищницы, откуда каждый получает все необходимое для удовлетворения своих насущных потребностей. Наконец, общая гармония внешней и внутренней жизни и постоянное созерцание небесных красот воспитывает в иноке чувство изящного, которое он отпечатлевает на всех делах рук своих и даже на самой окружающей его природе.
При виде всех этих особенностей внутренняго быта общежительных монастырей, нельзя не признать, что только в такой жизни, отрешенной от мира, мы находим пример наиболее совершенного общественного порядка на земле, которого напрасно домогаются современные политики и социологи.
ГОГОЛЬ ДОЛГО ИСКАЛ ПРАВДЫ на земле, и, не найдя ея здесь, устремил свой взор на небо. Как истинный христианин, он распялся для мира, отвергся земной славы и частью самого своего таланта. И именно в этот период своей жизни, когда он поднялся на такую нравственную высоту, он сам отвергнут был миром, т. е. обществом, потерявшим с ним общий язык. Как и все пророки, он остался одиноким среди людей, но его великие заветы не были забыты ни русским народом, вообще, ни его литературными потомками. Он породил целое поколение русских писателей и поэтов, поставивших своею задачею не только изображать жизнь, как она есть, льстя низменным вкусам развращенного общества, а напротив, поднимать его на высоту и служить духовному обновлению человечества. От него идет, как золотая нить, нравственная и религиозная традиция нашей литературы, строгой, совестливой и гуманной, нашедшая свое наилучшее выражение особенно в творениях Толстого и Достоевского; пусть Запад не понимает ее духа, видя в нем проявление какого-то юродства; это доказывает только то, что мудрое в очах Божиих, действительно, кажется безумием для мира.
Во градах ваших с улиц шумных
Сметают сор — полезный труд.
Но, позабыв свое служенье
Алтарь и жертвоприношенье,
Жрецы ль у вас метлу берут?
Не для житейскаго волнения,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья
Для звуков сладких и молитв.
(Пушкин “Чернь”).
Почему не вспомнят эти вдохновенныя слова поэта противнпки монашества, пытающиеся отрицать его значение с точки зрения практической пользы или плохо понятаго альтруизма. Будучи высшим проявлением духовной культуры, иноческий подвиг имеет не менее прав на существование, чем поэзия; последняя также кажется праздной и бесплодной забавой для сынов века сего, привыкших все взвешивать на весах узкаго утилитаризма, или просто грубаго материализма.
Если поэт, “слуха котораго коснулся божественный глагол, тоскует в забавах мира, людской чуждается молвы,” “если служение муз не терпит суеты,” то тем менее может терпеть последнюю душа инока, всецело устремленная к горнему миру. Подвижник конечно, гораздо более, чем поэт, есть “небес избранник.” Его призвание — созерцать Вечный Божественный Лик, как “вожделенную красоту,” по слову Василия Великого, и жить в атмосфере высокого “вдохновения, звуков сладких и молитв,” которыми великие иноки питали и воспитывали весь мир.
Пушкин сам испытал на себе благотворное влияние сосредоточерной уединенной жизни, просветляющей душу и углубляющей мысль. Об этом он красноречиво говорит в своем известном обращении к Чаадаеву, описывая дни своего бессарабского изгнания.
Оставя шумный круг безумцев молодых
В изгнании моем я не жалел об них.
Вздохнув, оставил я другие заблужденья. ..
И сети разорвав, где бился я в плену,
Для сердца новую вкушаю тишину.
В уединении мой своенравный гений
Познал и тихий труд и жажду размышлений,
Владею днем моим, с порядком дружен ум.
Учусь удерживать вниманье долгих дум.
Не менее ярко опоэтизировал он свою Михайловскую пустыню, в которой часто спасался от шумнаго света и где углублялись родники его творческого гения в то время, когда он оставался наедине с самим собой и со своим дарованием.
Приветствую тебя, пустынный уголок,
Приют спокойствия, трудов и вдохновенья…
Я здесь от суетных оков освобожденный,
Учуся в истине блаженство находить,
Свободною душой закон боготворить…
Оракулы веков, здесь вопрошаю вас.
В уединеньи величавом
Слышнее ваш отрадный глас,
Он гонит лени сон угрюмый,
К трудам рождает жар во мне
И ваши творческия думы
В душевной зреют глубине.
У безмолвной пустыни есть свой поучительный язык, что хорошо выяснил один вдумчивый англичанин, в своей недавно изданной книге “The wisdom of desert” (”Мудрость пустыни”).
Не для того ли подвижники уходили в вертепы и пропасти земли, чтобы иметь свободный дух, чтобы “в истине блаженство находить” и внимать вечным небесным глаголам, которые становятся слышнее в “уединении величавом.”
Вся тварь там открывается взору инока в сиянии вечной гармонии, отзвук которой мы слышим в восторженном гимне, вложенном в уста Иоанна Дамаскина гр. А. Толстым:
Благословляю вас, леса,
Долины, нивы, горы, воды,
Благословляю я свободу
И голубыя небеса,
“Все окружающее меня, — говорит о себе один странник, написавший замечательную исповедь своего сердца, — представлялось мне в исключительном виде: деревья, травы, цтицы, земля, воздух, свет: все как будто говорило мне, что существует для человека, свидетельствует любовь Бога к человеку и все молится, все воспевает славу Богу.” Удаляясь от мира телом, инок не отделяется от него духом, ибо монах есть тот, по слову Нила Синайского, который, от всех удаленный, пребывает в духовном общении со всеми и в каждом человеке видит самого себя.”
Если мир не может уразуметь истинного смысла монашества, то очевидно, только потому, что “об этом надо судить духовно” (I Кор. 2:14).
Бэкон несомненно хорошо понимал значение подобнаго мерила, когда сказал: “для низших добродетелей у толпы есть похвала, для средних — удивление, для высших — никакого чутья.”
Монашество, стремящееся воплотить в полноте идеал нравственной христианской жизни, есть подлинно соль земли, которая быть может одна спасает последнюю от полного разложения. Оно не уничтожает ничего истинно человеческого в людях, но только возвышает, очищает и облагораживает человеческую душу. Оно всегда напоминает миру, что Бог один должен быть краем, т. е. целью наших желаний и нашим утверждением. Сколько осталось истиннаго монашеского настроения на земле (которое может, конечно, проявляться иногда и в условиях мирской жизни), столько осталось здесь истинной духовности, истинной религиозности и истинной человечности.
ВСЯКИЙ, КОМУ СУЖДЕНО жить на переломе истории, обязан дать отчет в том, что он видел, грядущим поколениям. Это сознание породило обильную мемуарную литературу наших дней. Справедливо говорят, что современники не могут дать правильной прагматической истории своей эпохи, потому что она была бы слишком субъективна и лишена должной перспективы, однако, никакой историк не может воссоздать потом картины отшедшей жизни, если у него не будет материала, оставленного ему, в виде записей и воспоминаний живыми свидетелями минувших событий. Через эти человеческие документы он входит в непосредственное соприкосновение с данной эпохой, дышет ея воздухом, проникается ея духом и чрез то передает живое биение ее пульса, а не один сухой скелет фактов.
“МЕРИЛОМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ЗАКОНА, справедливо говорит Фома Аквинат — должно служить согласие его со справедливостью, через которое обнаруживается, что последний вытекает из вечного закона. Отклоняясь от справедливости, закон утрачивает свою силу. Он даже перестает тогда быть законом, и превращается скорее в один из видов насилия.”